Оружейные заметки нерусского человека (borianm) wrote,
Оружейные заметки нерусского человека
borianm

Categories:

Вопрос аудитории....

Будучи моряком, я мог быть вполне беспристрастным ко всем остальным родам оружия, что
даже и в очерках, а не в историческом исследовании, все-таки играет значительную роль....
Я выше уже говорил, что излагал главным образом собственные впечатления,
произведенные на меня исключительною обстановкою степного похода.

Читая, в числе прочего, "Наброски и очерки Ахал-Текинской экспедиции 1880-1881 (Из воспоминаний раненого)" за авторством Майера А.А., флотского гардемарина с Каспийской флотилии, служившего при пулеметах Лоуэлла/Фарингтона в Морской батареи заместителем командира, прежде всего с целью сбора и систематизации информации по применению в экспедиции этих самых механических пулеметов, наткнулся на некоторые интересные моменты, не имеющие прямого отношения к теме. Думаю в последующих постах я выложу с комментариями наиболее мне понравившиеся и заинтересовавшие из них... А сейчас прочтите отрывок ниже:
Славно было идти «белым рубахам» на утреннем свежем воздухе... Трубочки дымились во рту у солдат, слышались остроты и шутки, и едва ли кто помнил, что за собой они оставили на поляне четыре уничтоженные жизни, для которых уже не светило это яркое солнце, не зеленели кипарисы на вершинах гор и открытые, стеклянные глаза которых не видели этого чудного голубого неба!.. Впрочем, недолго смотрели эти мертвые глаза... Вокруг по скалам расселись громадные орлы-стервятники; в нерешимости сидели они, опасаясь приблизиться к этим, в странных позах, лежавшим людям. Но вот один, посмелее, слетел и опустился на песок шагах в сорока, и хочется ему узнать, в чем дело, — и страшно! Подошел поближе, грузно переваливаясь на своих коротких, сильных, с громадными когтями, ногах... Нет, не шевелятся... Подождал и, взмахнув крыльями, налетел и клюнул в это потемневшее запрокинутое лицо с зияющей раной на горле... Через минуту орлы рвали свою добычу...
Наступит ночь — шакалы докончат работу этих пернатых разбойников, останутся, быть может, на поверхности кости, которые через несколько времени занесутся песком, и ничто не будет напоминать о том, что на этой поляне отданы четыре жизни в борьбе за свою землю и свободу... Сколько бы подобных историй могли рассказать вершины гор Копет-Дага, от которых не укрывается благодаря их высоте никто и ничто, но они молчаливо прячут свои вершины в голубом небе, стараясь не видеть «урусса — белую рубашку», шаг за шагом проникающего в эти долины и ущелья, составлявшие еще недавно неотъемлемую собственность храбрых сынов степей и гор — текинцев! Пройдет десяток лет, и в местах, где прежде только паслись стада джейранов, пройдут безопасные дороги и Копет-Даг потеряет свою дикую прелесть... Бог с ней, с этой цивилизацией, особенно когда она распространяется при помощи картечи и штыка и выражается созданием становых, урядников и кабаков!..

Наступила темная ночь. Измученные солдаты спали как убитые, в лагере повсюду слышался богатырский храп, бодрствовали только аванпосты, оберегавшие сон товарищей. Все было тихо впереди внимательно всматривавшихся во мрак часовых. Но, обладай они глазами дикой кошки, они увидели бы шагах в четырехстах перед собой и на флангах сотни и тысячи фигур, ползущих бесшумно по земле или едущих верхом на лошадях, копыта которых обернуты войлоком. Фигуры эти лезли в разных направлениях, обхватывая кольцом маленькое укрепление Эгян-Батыр-Кала; скоро все окружающие виноградники были наполнены этими фигурами, которые, как тени, бесшумно прятались в кустах, все ближе и ближе подвигаясь к месту стоянки «белых рубах». Гнев и месть клокотали в их груди при воспоминании о сегодняшних жертвах, которые теперь грудами лежали в Геок-Тепе, окруженные рыдающими женами, матерями и сестрами! Вот ползет старик в изодранном халате, он потерял свою папаху, но не чувствует свежести ночи; голова его горит, рука сжимает ствол тяжелого «мултука», он ненавидит всей силой души своей этих, Аллахом и Магометом проклятых, собак... Сегодня его дитя, его любимец, джигит Ахмет был ссажен с коня разрывом этой проклятой штуки, выдуманной гяурами, которая лопается в воздухе и сыплет сотнями пуль... Старик видит перед собой это окровавленное лицо, судорожно искривленное, видит это богатырски сложенное тело, передергивающееся в предсмертной агонии, и ненависть душит его... Рука впивается в холодный ствол ружья, и горе той «белой рубахе», на голову которой опустится приклад этого пудового, старинного оружия...

Совсем близко от аванпостов лежит что-то темное, камень, быть может, а то и куча песку, в темноте разобрать мудрено... Нет, это не камень, и не куча песку, это человек, тоже пришедший отомстить «уруссам» за две молодые жизни, безжалостно ими разбитые, — за свою молодую жену и грудного ребенка! Он, как храбрый джигит, одним из первых вышел сегодня утром из крепости встретить непрошеных гостей... Двенадцать часов носился он в вихре пуль и снарядов на своем горячем скакуне... Близко подскакивал он к «белым рубахам» и стрелял из берданки, у них же в прошлом году взятой... Довольный собой, возвращался он в крепость, как вдруг у самого входа встретил его брат и сообщил, что «огненная змея» (ракета) разбила его кибитку и разорвала на части его красавицу жену и грудную дочь... Храбрый джигит и виду не показал, что его сердце облилось кровью и что рыданье остановилось с трудом в груди; только складка легла между бровями да рука с нагайкой опустилась на круп недоумевавшего коня, сделавшего отчаянный скачок... Въехал джигит в крепость и... Аллах! Аллах! — невольно сорвалось с уст его! Повсюду кровь, тела, разбитые кибитки, дымящиеся войлоки, стон и рев раненых верблюдов, визг и вой собак... Там, где еще утром стояла его кибитка, где он оставил свою молодую жену, всего одиннадцать месяцев тому назад украденную им в Асхабаде, этот перл между красавицами оазиса, подарившую ему месяц тому назад славную девочку с быстрыми глазенками, там находит он куски решеток от кибитки, полусгоревшие ковры, громадную лужу крови и разбросанные останки дорогих ему существ... И все это наделал «огненный змей», брошенный сюда «белыми рубахами»... Он оборачивается на восток, губы его что-то шепчут, воспаленные глаза мечут молнии — он дает Аллаху обет в эту же ночь отмстить гяурам! И вот теперь он лежит близко от «белых рубах», и смертельная ненависть заставляет громко, громко стучать его сердце... Горе тебе будет, солдатик, если прозеваешь врага... Образ жены и дочери, убитых твоими, сделали текинца беспощадным, и его шашка одним ударом разрубит тебя до пояса...И целые сотни и тысячи подобных мстителей подползли к стану «белых рубах»...
Возник такой вопрос - подобные гуманистические размышления, попытки домыслить мысли и чаяния противной стороны, показать их где-то даже жертвами - это специфика именно русской литературы последней трети XIX-го века и позднее, на мой взгляд под влиянием Л.Н.Толстого, или подобные тенденции и проявления есть в аналогичной мемуарной литературе других стран? Мне просто как-то трудно представить, чтобы подобные мысли высказывал американский кавалерист, гонявший дикарей на Великих Равнинах, британский офицер, командующий залпами своего каре против фуззи-вуззи или пуштунов или француз, воевавший в Алжире или на Мадагаскаре...  Хотелось бы ответов с конкретными примерами....
Tags: РИ, Средняя Азия и Туркестан, военная история, вопрос, литература, размышления
Subscribe

Posts from This Journal “Средняя Азия и Туркестан” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 59 comments

Posts from This Journal “Средняя Азия и Туркестан” Tag